Тип 23 № 15936

Какие из высказываний соответствуют содержанию текста? Укажите номера ответов.

1. С помощью автоматов невозможно было противостоять вражеской авиации.

2. Вырытые в земле узкие щели надёжно защищали людей от авиаударов.

3. Описанный рассказчиком день был ясным и солнечным.

4. Лёжа в вырытой траншее, рассказчик думал о своих родных.

5. Немецкие самолёты можно было распознать по характерному завыванию моторов.

— (1) Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… (2) Двадцать семь… (3) Откуда их столько взялось!

— (4) Не меньше полусотни, — сказал я.

(5) Мы стали на край узкой щели, готовые спрыгнуть туда, когда придёт момент. (6) Она была узкая и глубокая, как могила, и очень неуютная, а после вчерашнего дождя в неё натекла вода, но всё же было очень благоразумно заранее выкопать хоть такую щель.

(7) Мерный рокот авиационных моторов рос и ширился, заполнял пространство, десятки тысяч лошадиных сил несли по воздуху сотни тонн бомб, чтобы в сознании собственного превосходства и безнаказанности сбросить их на наши головы.

(8) В тяжкий гул вмешались одиночные винтовочные выстрелы, несколько раз бухнули противотанковые ружья, и где-то нервно и коротко прострочили из бесполезного автомата. (9) Гул моторов перекрывал все остальные звуки: «юнкерсы» шли чётким строем, тройками, одно звено за другим, всё небо было полно самолётов, маленькие, тонкие «мессеры» вились между тяжело нагруженными машинами. (10) Рокот нарастал, и в этом рокоте стало различимо заунывное подвывание — верный признак немцев. (11) Самолёты всё шли, их было и в самом деле не менее пятидесяти, и было удивительно: неужели такая громада вся против нас, таких маленьких и беззащитных, у которых нет ничего для спасения, кроме этой ненадёжной щели.

— (12) Сюда летят, — сказал Артёменко.

(13) Доктор зачем-то застегнул шинель на все пуговицы, потом опять распахнул её. (14) Он заметно побледнел.

(15) Первая партия развернулась от ярко сияющего солнца, выстроилась и стала медленно кружить, как будто высматривая что-то на земле. (16) Спокойное ясное небо голубело в самой вышине. (17) А земля загудела и забилась дрожью, отзываясь на неумолчный глухой вой и рокот. (18) Вот первая тройка, клюнув носом, стремительно пошла в пике. (19) Самолёты падали чуть ли не до самой земли, а затем взмывали кверху, показывая нам своё бронированное брюхо и жёлтые концы крыльев, и от них оторвался и понёсся вниз нарастающий пронзительный визг, и донеслись тупые удары, и за ближними хатами встали развесистые синие с чёрным дымы, шурша прилетел издалека и упал около нас обессилевший осколок, и следующая тройка вышла в пике — прямо на нас.

(20) Артёменко дёрнул меня за руку, и мы оба свалились в щель, где уже лежал доктор, и закрыли головы руками, и бомбы с визгом пролетели над нами одновременно с ревущим «юнкерсом» и взорвались где-то совсем недалеко, ослепительно блеснуло, и посыпались грязь и осколки, и щель заволокло синим дымом.

— (21) Перелёт, — приподнялся было я, но поскорее опять уткнулся в сапоги доктора, потому что «юнкерс» — тот же самый или другой — страшно низко прошёл над нами, стреляя, и видно было, как из втулок пропеллеров вырываются короткие язычки огня, и опять провизжало над нами и пробарабанило по земле.

(22) А потом пошло светопреставление: грохот близких и далёких взрывов, вспышки пулемётных очередей, лай автоматических пушек, рокот и вой пикирующих самолётов, и прилетали на край щели тихие осколки и комья земли, и дым закрыл небо, и в голову не приходило ничего, кроме того, что прямое попадание в щель не такая уж невозможная штука. (23) Мы лежали на самом дне, сжавшись в комок, и старались не думать и не дышать.

(24) Грязные подошвы докторских сапог оказались у меня как раз под щекой и пачкали всё лицо, но отодвинуться от них было некуда, да и незачем. (25) Какое это имело значение, когда каждую секунду от нас могло ничего не остаться? (26) Человечество исчезло. (27) Человечество и мир ограничивались четырьмя могильными стенками, покрытыми полужидкой слизью, лужей воды под животом, тремя скрюченными телами, в которых пока ещё теплилась жизнь, и этими сапогами у самых глаз. (28) Подошвы сапог придвигались всё ближе и ближе и разрастались до гигантских размеров. (29) Они поглощали всё остальное.

(30) Былые детские мечты о счастливом будущем, искания правды в служении прекрасному, высокомерные юношеские планы покорения вселенной путём создания прекрасных произведений искусства — всё, чем когда-то была заполнена моя недолгая жизнь, сплющивалось, сжималось до степени конспектов и полностью умещалось на поверхности этих подошв, подбитых железными подковками и облепленных жёлтой глиной. (31) Да и не были ли они последним, что мне суждено видеть на этом свете, — торчащие перед глазами подкованные подошвы?… (32) Холодная земля, спасающая от бомб, и пара сапог — больше ничего. (33) Остальное осталось там. (34) Снаружи. (35) Но там сейчас грохот и вой и тоже больше ничего.

(36) Близость смерти вдруг замкнула наше существование в узкую, как мышеловка, рамку, по обеим сторонам которой больше ничего не было. (37) Исчезло прошлое, и под сомнением оказалось будущее. (38) Только грохот и вой — больше ничего… (39) И земля ходит ходуном, трясётся и вот-вот сойдётся вверху над нами, окончательно похоронив.

(40) Мне показалось, что я задыхаюсь.

(По Б. Д. Сурису)

Борис Давыдович Сурис (1923–1991) — историк искусства и коллекционер графики, автор научных исследований о русских художниках XX века. Участник Великой Отечественной войны, автор книги «Фронтовой дневник».