Средства связи предложений в тексте

Самостоятельно подберите указательное местоимение, которое должно стоять на месте пропуска в предпоследнем предложении текста. Запишите это местоимение.

Не стану описывать оренбургскую осаду, которая принадлежит истории, а не семейственным запискам. Скажу вкратце, что сия осада по неосторожности местного начальства была гибельна для жителей, которые претерпели голод и всевозможные бедствия. Легко можно себе вообразить, что жизнь в Оренбурге была самая несносная. Все с унынием ожидали решения своей участи; все охали от дороговизны, которая в самом деле была ужасна. Жители привыкли к ядрам, залетавшим на их дворы; даже приступы Пугачёва уж не привлекали общего любопытства. Я умирал со скуки. Время шло. Писем из Белогорской крепости я Не получал. Все дороги были отрезаны. Разлука с Марьей Ивановной становилась мне нестерпима. Неизвестность о её судьбе меня мучила. Единственное развлечение моё состояло в наездничестве. По милости Пугачёва, я имел добрую лошадь, с которой делился скудной пищей и на которой ежедневно выезжал за город перестреливаться с пугачёвскими наездниками. В этих перестрелках перевес был обыкновенно на стороне злодеев, сытых, пьяных и доброконных. Тощая городовая конница не могла их одолеть. Иногда выходила в поле и наша голодная пехота, но глубина снега мешала ей действовать удачно против рассеянных наездников. Артиллерия тщетно гремела с высоты вала, а в поле вязла и не двигалась по причине изнурения лошадей. <...> был образ наших военных действий! И вот что оренбургские чиновники называли осторожностью и благоразумием!

Самостоятельно подберите ограничительно-выделительную частицу, которая должна стоять на месте пропуска в первом (1) абзаце текста. Запишите эту частицу.

Для Пушкина характерна не встречаемая, кроме него, нигде и ни у кого черта художественного гения — способность всемирной отзывчивости и полнейшего перевоплощения в гении чужих наций, и перевоплощения почти совершенного. В Европе были величайшие художественные мировые гении: Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры, но ни у кого из них не видим этой способности, а видим её <...> у Пушкина.

Но не на мировое значение Шекспиров и Шиллеров хотел я посягнуть, обозначая гениальнейшую способность Пушкина перевоплощаться в гении чужих наций, а желая лишь в самой этой способности и в полноте её отметить великое и пророческое для нас указание, ибо способность эта есть всецело способность русская, национальная, и Пушкин только делит её со всем народом нашим, и, как совершеннейший художник, он есть и совершеннейший выразитель этой способности, по крайней мере в своей деятельности, в деятельности художника.

Народ же наш именно заключает в душе своей эту склонность к всемирной отзывчивости и к восприимчивости и уже проявил её не раз. Обозначая эту способность народа нашего, я не мог не выставить в то же время, в факте этом, и великого утешения для нас в нашем будущем, великой и, может быть, величайшей надежды нашей, светящей нам впереди.

Я считаю, что русская душа, что гений народа русского, может быть, наиболее способны, из всех народов, вместить в себе идею всечеловеческого единения, братской любви, трезвого взгляда, прощающего враждебное, различающего и извиняющего несколько, снимающего противоречия. Это не экономическая черта и не какая другая, это нравственная черта, и может ли кто отрицать и оспорить, что её нет в народе русском?

Самостоятельно подберите определительное местоимение, которое должно стоять на месте пропуска во втором (2) абзаце текста. Запишите это местоимение.

Если бы употребление в русском языке иностранных слов и было злом — оно зло необходимое, корень которого глубоко лежит в реформе Петра Великого, познакомившей нас со множеством до того совершенно чуждых нам понятий, для выражения которых у нас не было своих слов. Поэтому необходимо было чужие понятия выражать чужими готовыми словами. Некоторые из этих слов так и остались непереведёнными и незаменёнными и потому получили право гражданства в русском словаре. Все к ним привыкли, и все их понимают; за что же гнать их?

Но если одни иностранные слова удержались и получили в русском языке право гражданства, то <...> с течением времени были удачно заменены русскими, большею частью вновь составленными. Так, Тредиаковский, говорят, ввёл слово «предмет», а Карамзин — «промышленность». Таких русских слов, удачно заменивших собою иностранные, множество. И мы первые скажем, что употреблять иностранное слово, когда есть равносильное ему русское слово, — значит оскорблять и здравый смысл, и здравый вкус.

Нет сомнения, что охота пестрить русскую речь иностранными словами без нужды, без достаточного основания противна здравому смыслу и здравому вкусу, но она вредит не русскому языку и не русской литературе, а только тем, кто одержим ею. Но противоположная крайность, то есть неумеренный пуризм, производит те же следствия, потому что крайности сходятся. Судьба языка не может зависеть от произвола того или другого лица. У языка есть хранитель надёжный и верный: это его же собственный дух, гений. Вот почему из множества вводимых иностранных слов удерживаются только немногие, а остальные сами собою исчезают.

Самостоятельно подберите отрицательное наречие, которое должно стоять на месте пропуска во втором (2) абзаце текста. Запишите это наречие.

Она несла в руках отвратительные, тревожные жёлтые цветы. Никто не знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчётливо выделялись на чёрном её весеннем пальто. Она несла жёлтые цветы! Нехороший цвет. Она повернула с Тверской в переулок и тут обернулась. Ну, Тверскую вы знаете? По Тверской шли тысячи людей, но я вам ручаюсь, что увидела она меня одного и поглядела не то что тревожно, а даже как будто болезненно. И меня поразила не столько её красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!

Повинуясь этому жёлтому знаку, я тоже свернул в переулок и пошёл по её следам. Мы шли по кривому, скучному переулку безмолвно, я по одной стороне, а она по другой. И не было, вообразите, в переулке ни души. Я мучился, потому что мне показалось, что с нею необходимо говорить, и тревожился, что я не вымолвлю ни одного слова, а она уйдёт, и я <…> её более не увижу…

И, вообразите, внезапно заговорила она:

— Нравятся ли вам мои цветы?

Я отчётливо помню, как прозвучал её голос, низкий довольно-таки, но со срывами, и, как это ни глупо, показалось, что эхо ударило в переулке и отразилось от жёлтой грязной стены. Я быстро перешёл на её сторону и, подходя к ней, ответил:

— Нет.

Самостоятельно подберите неопределённое местоимение, которое должно стоять на месте пропуска в четвёртом (4) абзаце текста. Запишите это местоимение.

Мы знаем Пушкина — человека, Пушкина — друга монархии, Пушкина — друга декабристов. Всё это бледнеет перед одним: Пушкин — поэт...

Что такое поэт? Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Он называется поэтом не потому, что пишет стихами, то есть приводит в гармонию слова и звуки, а потому, что он сын гармонии — поэт.

Что такое гармония? Гармония есть согласие мировых сил, порядок мировой жизни. Порядок — космос, в противоположность беспорядку — хаосу.

Поэт — сын гармонии; и ему дана <...> роль в мировой культуре. Три дела возложены на него: во-первых, освободить звуки из родной безначальной стихии, в которой они пребывают; во-вторых, привести эти звуки в гармонию, дать им форму; в-третьих, внести эту гармонию во внешний мир.

Наступает очередь до третьего дела поэта — и здесь происходит столкновение поэта с чернью.

Вряд ли когда-то чернью назвалось простонародье. Разве только те, кто сам был достоин этой клички, применяли её к простому народу.

Пушкин часто присоединял к этому существительному эпитет «светский», давая собирательное имя той придворной знати, у которых не оставалось за душой ничего, кроме дворянских званий; но уже в глазах Пушкина место родовой знати занимала бюрократия. Эти чиновники и суть наша чернь, а не простонародье.

Чернь требует от поэта служения тому же, чему служит она, — служения внешнему миру; она требует от него «пользы», требует, чтобы поэт «сметал сор с улиц», «просвещал сердца собратьев».

Дело поэта вовсе не в том, чтобы достучаться непременно до всех олухов; скорее добытая им гармония производит отбор между ними с целью добыть что-то более интересное, чем среднечеловеческое, из груды человеческого шлака. Этой цели, конечно, рано или поздно достигнет истинная гармония; и никакая цензура в мире не может помешать этому основному делу поэзии.